«Маат»
Ассоциация по изучению Древнего Египта


  

  

  
Хотите получать
новости египтологии
по электронной почте?

Станислав Борисович Щигорец: «Прикосновение к солнцу»

То место на Университетской набережной в Санкт-Петербурге, где по сторонам гранитного амфитеатра возвышаются величественные египетские сфинксы, справедливо называют одним из красивейших мест города. Воплощенный в камне руками искусных мастеров, фараон Аменхотеп III вот уже 170 лет смотрит куда-то в бесконечность, простирающуюся за водами Невы, за куполом Исаакиевского собора, в пространство, где нет спешки и суеты сегодняшнего дня. Точно так же некогда взирал он на медлительные воды Нила, подступавшие к воротам заупокойного храма Аменхотепа III в Ком эль-Хеттан, в Фивах...

Древние египтяне называли сфинксов шесепанх — «образ живой». Справедливость этого названия нам посчастливилось увидеть и почувствовать благодаря радушию и сердечной теплоте удивительного человека, руки которого подарили сфинксам новый облик и новую жизнь. Станислав Борисович Щигорец, возглавляющий Центр реставрации экологии и культуры Санкт-Петербурга, и его коллеги разработали уникальную методику, которая позволила снять со сфинксов многовековой слой загрязнений, отреставрировать и защитить эти удивительные памятники, помочь им вновь преодолеть столетия и стать гордостью наших потомков.

Со Станиславом Борисовичем мы встретились незадолго до открытия памятников, на лесах, окружавших сфинксов. Здесь, рядом с удивительными шедеврами древнеегипетской скульптуры, мы и разговаривали с нашим гостеприимным хозяином, примостившимся на одной из лап гранитного гиганта.
  

— Станислав Борисович, когда Вы узнали, что Вам предстоит такая грандиозная работа — реставрация сфинксов, — какие чувства Вы испытали?

— Честно говоря, сначала я отнесся к этому не очень серьезно, потому что думал, что это просто разговоры. А потом, когда дело оказалось серьезным, конечно, были большие переживания... Такие памятники, наверное, раз в жизни встречаются. В России такой памятник, например, один, да и во всем мире их немного.
  

— Когда начиналась реставрация, Вам сразу же удалось оценить, какой объем работ предстоит?

— Изначально все было несколько по-иному, проблема лежала в иной плоскости. Дело в том, что сначала от спонсора пришли довольно маленькие деньги. Поэтому хотели все сделать на скорую руку: быстренько сделать леса, быстренько все помыть и закончить. Но и я этому сразу воспротивился, и музей был на моей стороне. Подключили прессу, она помогла; нашли еще спонсора, помимо основного.

Понимаете, обидно было: не так часто удается прикасаться к таким вещам, да еще чтобы не сделать хорошую реставрацию и обойтись просто помывкой... В результате подключили мощные научные силы, сделали хорошие исследования. Практически пол-университета здесь работало: биологи, геологи, кристаллографы; участвовал даже один человек из военной академии, был профессор из военно-медицинской академии. Благодаря работе этих профессионалов мы будем иметь объективную картину памятников. Я сомневаюсь, что раньше эти памятники кто-то профессионально досконально исследовал. Исследования были периодические и не носили такого целенаправленного характера.

— Получается, что Вы — второй человек, работающий с этими памятниками, после тех скульпторов, которые их создавали. Для Вас это просто работа или что-то большее?

— Относительно первого — это не совсем так: были и другие реставраторы, которые занимались сфинксами, но про них я не знаю, не буду говорить. Для меня это, во всяком случае, не работа. Это такое удовольствие, скорее всего — такая награда в жизни. Я думаю, что такого уровня работы в моей жизни больше не будет.
  

— А в чем заключалась предыдущая реставрация сфинксов?

— Тогда попытались их очистить и подреставрировать швы, хотя, возможно, хотели оставить все как есть, без больших изменений. Например, на восточном сфинксе надо было всю корону перебрать и укрепить, а ее просто грубо замастиковали, не очень тщательно. В результате сейчас она в не очень приятном состоянии, куски вываливаются, надо все перебирать и переделывать. Надеюсь, сейчас мы все это сделаем.
  

— Насколько сложной оказалась реставрация? Сейчас работа близится к завершению и, наверное, можно уже подвести первые итоги.

— Трудно сказать... Наверное, если бы не груз ответственности, было бы легче: все-таки груз 35 веков давит. А вообще начало было довольно нервное, почему-то все нервничали. Но потом как-то все организовалось и успокоилось. А самым трудным, конечно, было все отмыть, потому что две предыдущие реставрации были все-таки неудачными. Удалить эту черную пленку, которую вы наверняка помните с детства, было проблематично.
  

— Расскажите в двух словах о технологии реставрации, о снятии этого слоя загрязнений.

— Сначала надо было разобраться, что это за пленка, из чего она и как ее правильно отмыть. Именно этот вопрос и занимал всех ученых. Выяснилось, что это достаточно вредная для памятника вещь, что особой красоты она не прибавляет, а вот вред от нее точно есть. Потому что, конечно же, это грязь, химические реагенты. К тому же, это еще и агрессивная среда, потому что эта пленка заражена биологическими микроорганизмами, грибками. Даже если сами эти микроорганизмы достаточно безвредны, то продукты их жизнедеятельности вредны. Например, они вырабатывают кислоту. В итоге было принято решение удалить эту пленку. Камень не везде однороден, и в трещинах развивается очень активная биологическая жизнь. Вы сами видите, что, например, на лапах активно идут биологические процессы. Сама по себе эта пленка достаточно инертна, и на нее мало что воздействует. Мы вспомнили о старой технологии, которая была разработана лет десять тому назад совместно с сотрудниками Эрмитажа, с химической лабораторией и с другими специалистами. Мы ее когда-то уже применяли, на нее есть авторское свидетельство, и решили эту смывку попробовать здесь. Это решение оказалось правильным.

— Сколько человек работало в команде?

— Если считать вместе с учеными, то очень много, 15–20 человек. Много людей обследовали памятники, была сделана хорошая фотофиксация. Я думаю, что это достаточно хорошее исследование. Но прикасаться к таким памятникам должно как можно меньше рук. Я когда-то был на конференции по реставрации, и там специалист из Афин рассказывал, что на реставрации Акрополя работала группа из 60 человек, причем только трое из них непосредственно работали с памятником, а остальными были ученые, которые разбирались в проблеме. Вот здесь похожая ситуация.
  

— А каким было Ваше первое прикосновение к вещи, которой 35 веков?

— Сейчас очень трудно даже вспомнить, какие у меня тогда были чувства. Наверное, самые прозаические: плохо сделаны леса, шатаются... Для того чтобы что-то почувствовать, нужно сосредоточиться, остаться наедине с памятником и немножко посидеть рядом. В шуме это нельзя так почувствовать — нужна тишина, сосредоточенность, самому надо настроиться на определенный лад.

Когда работаешь, не ощущаешь, что это сфинкс, — просто видишь поверхность, которую надо расчищать, и все. Это довольно просто и прозаично. Я как хирург, который не должен испытывать никаких чувств — иначе не сможет отпилить больную ногу, которая погубит человека. Если я буду чересчур эмоционален, то не смогу выполнить необходимую работу. Работа должна выполняться спокойно; если вы будете волноваться, то не сможете сделать то, что необходимо. Я могу испытывать огромные чувства; я все вечера провожу в интернете, изучаю «МААТ», «Кемет» и другие сайты по Древнему Египту, — но это уже после работы.
  

— Давние времена, XIV век до н. э., скульптурная мастерская Аменхотепа сына Хапу... Скажите, ощущается ли сегодня через памятник диалог с его автором?

— Конечно, когда один человек внимательно, пристрастно рассматривает то, что сделал другой, тогда не чувствуется этой пропасти времени... А руку мастера видно всегда. Причем этот мастер так безукоризненно работал, что трудно найти какие-то огрехи или неточности. Мне всегда было интересно, как человек все это сделал. Это настолько трудно угадать... Найти огрехи, поймать следы инструмента... Я вижу, как человек это делал: вот у него соскочил инструмент, остался след. Особенно это видно на переплетенных косичках, которыми завершены головные уборы. Следы инструмента — это все равно что следы руки. Поэтому увидеть такие следы — для меня всегда очень волнующий момент.
  

— А каковы Ваши общие ощущения от мастерства скульпторов, их технологий?

— Вы знаете, это даже трудно выразить. Это совершенно уникальный памятник, его нужно самому весь облазить и потрогать, чтобы понять, что здесь нет ни единой случайной линии. У меня просто слов не хватает, чтобы выразить, как все это красиво. И все это не то чтобы забыто, но на это просто не обращают внимания. Это незаслуженно. Этот памятник заслуживает большего внимания, большей популяризации.
  

— А есть ли разница между восточным и западным сфинксами?

— На первый взгляд разница почти не видна. Но когда начинаешь работать, более тщательно изучать, становятся видны различия, хотя трудно сказать, какой из них лучше или хуже. У одного одна часть более удачная, у другого — другая. Но на мой взгляд, западный сфинкс был первым, потому что в нем есть огрехи — они практически не видны, но их потом учли на восточном. Восточный — это шедевр, просто шедевр, без преувеличения. Там все совершенно, нет ни одного несовершенного фрагмента, каждая линия на месте; даже труднодоступные места мастера обрабатывали. И по сохранности восточный сфинкс немного лучше. Возможно, и это влияет на восприятие. Ведь западный возили на судне в Александрию, еще куда-то, — может быть, это сыграло роль в его судьбе.
  

— Удалось ли сделать какие-то интересные находки во время исследования, после удаления пленки?

— Самое интересное — это то, что удалось увидеть древнюю греческую надпись, упоминаний о которой в литературе я не встречал. Судя по всему, ее сделал грек, который вел раскопки, — Янис Атоназис. В 1827 году он, видимо, решил оставить надпись на память: «Здесь был Янис».
  

— Какой момент был для Вас самым волнующим в этой работе?

— Когда я понял, что мы сможем сделать этих сфинксов такими светлыми. Мы сначала сделали большое количество пробных расчисток. Смотрим: вот уже гранит начинается... Но когда расчистили пол-лица и увидели: вот одна сторона светлая, а другая темная, — это было очень волнующе, не преувеличиваю. Вдруг видишь совершенно новое лицо. Мы привыкли, что борода такая черная, под глазами «синяки» грязи, которые видны даже на фотографиях. А теперь это молодое лицо.

А еще я волновался, как это воспримут люди. Ведь все привыкли, что сфинксы стоят темные, немного мрачноватые — и вдруг они оказываются светлыми, такие розовые воздушные красавцы! Мне кажется, они как заново родились. Для Санкт-Петербурга это будут просто новые сфинксы. Я уверен, что реакция будет достаточно сильная. Перед этим ведь было много разговоров: что не надо их трогать, что это патина времени, не надо ее снимать, она замечательная... Но ведь эта патина может просто погубить памятник — значит, ее надо немедленно снимать.
  

— Каково в целом состояние памятника?

— Состояние еще довольно приличное. Все-таки это гранит, камень достаточно устойчивый и к кислоте, и к щелочи. У западного сфинкса состояние похуже, чем у восточного, поскольку он по-другому вырезан из массива, — может быть, потому что он был первым и потом мастера учли ошибки.
  

— Теперь, после реставрации, что нужно, чтобы сфинксы простояли еще как можно дольше?

— Я считаю, что такой уникальный памятник не должен стоять в таком грязном месте, его надо как-то защищать. Хотя камень и достаточно прочный, но все-таки наша атмосфера и проходящая рядом магистраль совершенно не улучшают его здоровья. К тому же наличие рядом воды — это дополнительный источник разрушительных микроорганизмов. Здесь везде присутствуют водоросли, в том числе микроводоросли, которые исподволь разрушают памятники. Это процесс совершенно незаметный для глаза, но вот на восточном сфинксе под камнем живут очень яркие зеленые водоросли...

Вообще-то здесь, конечно, нужен постоянный мониторинг. У сфинксов есть несколько критических точек, которые требуют постоянного наблюдения. Мне нравится позиция Музея городской скульптуры, который в принципе согласен осуществлять постоянные профилактические работы. Ведь здесь не надо ничего особенного делать — нужно просто ухаживать, протирать пыль, чуть-чуть убирать грязь и следить за памятником. Я надеюсь, что Музей будет это делать, у него есть для этого все необходимое и достаточно профессиональные люди.
  

— А как Вы считаете, можно ли было бы заменить сфинксов копиями, а подлинники перенести в музей?

— Если сделать это незаметно, то при наличии хорошей копии большинство жителей даже не заметит подмены. Конечно же, по-хорошему, их надо бы перенести в музей, чтобы они сохранились как можно лучше. Но, с другой стороны, это один из самых красивых уголков Санкт-Петербурга, один из самых удачных проектов архитектора Тона и всех, кто в этом участвовал. Поэтому лишить Петербург такой красоты тоже невозможно. Вот такая дилемма между сохранностью и красотой. Эту проблему нужно решать, и городские власти тоже об этом должны подумать.
  

— Скажите, а какова реакция людей, жителей Петербурга, на вашу работу?

— К сожалению, в первую очередь, почти ежедневно я сталкиваюсь с варварством. Приходя сюда, я просто с ужасом открываю дверь в ожидании какой-нибудь гадости. Вот, например, сегодня: мы здесь сидим — и тут взламывают дверь, какие-то мальчишки залезают. Потом какие-то москвичи полезли, причем двери целы. Я спрашиваю: «Вы как к нам забрались?» — «А мы так, по лесам, снаружи»... Люди, которые приходят сюда с добрыми намерениями, обычно так робко стучат, я сурово смотрю на них сверху, но некоторых пускаю. Но в основном приходят бомжи или вандалы. Пока еще не было очищено лицо, я по утрам видел сколотые куски камня с бороды. Особенно пострадал восточный сфинкс. Борода еще была черная, а свежие сколы были розовые, как капли крови. Это смотрелось как настоящая, живая рана, мне даже больно было. Когда сюда пришли геологи, они с таким трепетом осматривали сфинксов, нашли какой-то совсем маленький скол, не больше сантиметра, с трепетом взяли этот осколочек, а потом у себя на кафедре поделили его на семь частей... А здесь так безжалостно скалывали целые куски.
  

— Неужели нормальным людям, не вандалам, не интересно то, что здесь происходит?

— Конечно же, есть и интерес. Но интерес определяется, наверное, людьми особого рода. Вот Университет готов был просто бескорыстно здесь работать. Ведь платят здесь совсем мало, никакого денежного интереса нет, а некоторые исследования очень дорогие. Например, вы видели чудесный снимок, сделанный при помощи электронного микроскопа. Для того чтобы сделать такой снимок, надо образец покрывать тончайшим слоем золота и потом сканировать этот золотой образец. Они вынуждены были сами за все это платить — и они это делали, причем с огромным энтузиазмом.

Этот памятник никого не оставляет равнодушным. И плохое есть, и хорошее. Только наша милиция почему-то осталась равнодушной. Когда мы обратились к ней за помощью, реакции практически никакой не последовало...

Вот посмотрите: коробки расписаны самыми разными словами, тут есть все. Это срез нашего общества, я так считаю. Тут есть и приличные и даже восторженные надписи, а есть совершенно неприличные.

Я думаю, что вандализм присущ всем нациям, он есть во всех странах. Думаю, что он был и в древности. Наверное, это присуще человеку, просто процентное соотношение должно быть несколько иным... А вообще памятники надо просто повыше ставить, чтобы не залезали. Это помогает.
  

— Скажите, а на Ваш взгляд, насколько это актуально сегодня — прошедшие века, древние формы, древние иероглифы?..

— Работая здесь, я могу сказать, что люди реагируют на слово «сфинкс», а в ту или иную сторону — это все равно. Все равно сфинкс — это знак, для незнающих людей это что-то таинственное и совершенно необычное. Поэтому есть какое-то особое мистическое значение, как говорили, уже в самом переносе сфинксов с Нила на берега Невы.
  

— После работы с этими памятниками хотелось бы Вам съездить на их родину, в Египет?

— Не только съездить: самым интересным было бы и поработать там. Это, наверное, мечта любого реставратора, и уж тем более после такой работы хотелось бы продолжать.
  

— А до этой работы Вам был интересен Древний Египет?

— Как и любому обычному человеку. Как правило, при слове Египет все вспоминают пирамиды, Сфинкса и еще мумии — это три «дежурных слова». Конечно, как любой человек, я интересовался Египтом, но сказать, что я был его фанатом, — это было бы преувеличение. Вот сейчас я стал фанатом, потому что невозможно не стать им, работая с таким памятником. Работая со сфинксами, испытываешь удивительные ощущения, это как-то меняет тебя самого... Словно прикосновение к Солнцу.

Виктор Солкин
  

© Ассоциация по изучению Древнего Египта «МААТ».
В подготовке материала принимали участие: Алексей Стешин, Лариса Галкина.
Литературная обработка: Анна Шахнович.
Фото: Станислав Щигорец, Лариса Галкина, Евгения Шарафетдинова
  
  
Назад в раздел новостей
    Техническая поддержка: Сергей Трилис, Максим Яковлев © Ассоциация «МААТ», 2001–2013