«Маат»
Ассоциация по изучению Древнего Египта


  

  

  
Хотите получать
новости египтологии
по электронной почте?

«Русский Египет» Лады Пановой


Аема Древнего Египта в произведениях русской литературы долгое время оставалась практически неизвестной широкому читателю. Отдельные статьи, чаще посвященные авторам текстов, чем Египту в их творчестве, были доступны лишь специалистам. А если вдуматься, этот пласт литературы отражает не только взгляды и мысли, но все то, чем жила литературная элита России XIX — начала XX века!

Словно завороженные бесконечным таинством времени и бессмертием человеческой мудрости, о берегах Нила писали А. Ахматова и В. Брюсов, В. Хлебников и В. Розанов, И. Бунин, А. Блок и многие другие; каждый из них воспринимал эту страну по-своему. Русская интеллигенция всегда чувствовала, что в России, которая находится на стыке Западной и Восточной цивилизаций, не может не возникнуть любви к Египту как великой Восточной стране, которая для европейской культуры стала во многом родиной мудрости. Мы встретились с автором только что вышедшей в свет замечательной книги «Русский Египет. Александрийская поэтика Михаила Кузмина», научным сотрудником Института русского языка РАН Ладой Пановой буквально на следующий день после презентации, которая проходила в мемориальной квартире Андрея Белого на Старом Арбате.

— Уважаемая Лада, прежде всего, хочется поздравить Вас с выходом замечательной книги, первой работы о «Русском Египте» такого масштаба! Каково Ваше впечатление от состоявшейся презентации?

— Спасибо! Выход книги стал для меня долгожданным событием, просто пирамида с плеч. Я работала над ней шесть лет, каждый год наивно полагая, что он-то и будет последним. Ее публикация, едва начавшись, приостановилась из-за неожиданных финансовых сложностей. И только благодаря поистине подвижническим усилиям Евгения Кольчужкина (издательство «Водолей Publishers»), участию С.С. Лесневского («Прогресс-Плеяда») и неизвестных мне спонсоров от бизнеса была создана, и в очень сжатые сроки, полиграфически совершенная вещь, радующая глаз и хорошей бумагой, и изысканными шрифтами, и обложкой (работы Ивана Сердюкова). Презентация состоялась на следующий же день после выхода двух томов. Презентация получилась в точности такой, как я ее задумала. Ее кульминационным — и, признаться, самым волнующим для меня моментом — стало исполнение «Александрийских песен» Михаила Кузмина. Дело в том, что «Александрийские песни» были написаны именно как песни, однако музыка Кузмина к ним не вошла в кузминоведческий обиход. Издание 1921 года, с нотами к половине стихотворений цикла, — редкое. Я долго его искала, спрашивала кузминоведов и получала в ответ «не знаю», а, найдя в «Ленинке», факсимильно переопубликовала в книге. Согласитесь, что просто чтение «Александрийских песен» обедняет наше восприятие. Их надо слышать. Исполнение «Александрийских песен» через 70 лет после смерти Кузмина сопряжено с определенными трудностями. К`ак Кузмин пел «Александрийские песни», неизвестно. Судя по восхищенным отзывам его современников, это было полупение-полупроговаривание. Его-то и воссоздала Ольга Матвеевна Лебедихина. Кроме того, певица очень бережно отнеслась к тексту и заложенным в нем интонациям. Ей, несомненно, удалось погрузить собравшихся в подлинную Александрию Кузмина — синтез музыки и стиха.

— Мы знаем, что Вы писали книгу в течение шести лет. Это происходило периодами, и Вы к ней возвращались, или она писалась на одном дыхании?

— Писалась книга на одной волне. Я начала с «Александрийских песен», думая, что ими и ограничусь, но потом перешла к другим произведениям Кузмина на александрийские и египетские темы. Тем временем у меня собралась небольшая коллекция текстов по русскому, французскому, английскому и немецкому Египту, и я переключилась на нее. Коллекция все росла, однако ее осмысление долго не давалось. Конечно, я не египтолог, но современную египтологию знаю неплохо. Почему же эти мои знания не объясняли литературу XVIII — первой трети XX веков? Погрузившись в историю египтологии, я поняла: представления о Египте в интересовавшие меня полтора века кардинально менялись. К примеру, до наполеоновской кампании Египет изображался фантастическим, мистическим и масонским, а сразу после нее хлынувшие в Европу египетские раритеты толковались исходя из преданий Библии, Геродота и Диодора Сицилийского. Постепенно я открыла корреляцию между этапами становления профессиональной египтологии и этапами постижения Египта в литературе. Если в двух словах сформулировать предмет моей книги, ими будет литературная египтомания. «Египет» и «мания» кажутся созданными друг для друга: очарованию Древнего Египта поддаешься легко, сам того не замечая. Тем удивительнее, что в России конца XVIII века это увлечение было едва представлено и что в XIX веке оно развивалось вяло. Причиной тому были и русско-турецкие войны, из-за которых поездки в Египет были единичными, и рождение русской египтологии с полувековым отставанием от европейской. В результате писатели XVIII — XIX веков, как правило, ориентировались на уже готовые французские, немецкие и английские образцы. Расцвет египтомании пришелся на русский модернизм. Но дальше Египет из русской литературы был вытеснен советской идеологией, для которой он был символом рабовладельческого строя, и только. Книга едва ли была бы написана, если бы я продолжала работать на нескольких работах. К счастью, в последние четыре года моя финансовая ситуация позволила мне уделять «Русскому Египту» все свободное от Института русского языка время. Полтора года из этих четырех я провела в Америке, сначала как стипендиат программы Фулбрайт, а потом — пользуясь гостеприимством Славянской кафедры Университета Южной Калифорнии (Лос Анджелес). На беспроблемном американском — по крайней мере, в отношении библиотек — фоне российский опыт выглядел удручающим. За те шесть лет, что создавалась книга, фонды «Ленинки» то закрывались, то полуоткрывались. Та же беда, в конце концов, постигла и «Историчку». Гуманитарные гранты ни на исследование, ни на издание я, как ни старалась, не получала. Добавлю к этому, что книга не значилась в университетских или институтских планах. В этом отношении она — дитя любви, а не законный отпрыск какого-нибудь благородного академического рода. Анекдотично, но самым плодотворным для книги временем оказались два месяца в мексиканской Калифорнии, на юге от американской границы. Там не было ничего — ни библиотек, ни университетов, ни книжных магазинов, ни даже хороших дорог для путешествий и велосипеда. Домик, который я снимала, не облагороженный человеком Тихий океан, бассейн при близлежащей американской гостинице, пустыня — вот и все. Не на что было отвлекаться. Не то чтобы в Мексике я рассуждала о судьбах своей родины, но аналогии рождались как-то сами собой. Что значит, что в России советского времени египтомания (но не египтология) практически задохнулась? Если воспользоваться высказыванием Мандельштама о Европе без филологии, то можно сказать, что Россия без египтомании (а также и без других культурных «маний») рискует превратиться в цивилизованную Сахару, проклятую Богом. Ну или в увиденную мной Мексику. Согласитесь, что культурные «мании» и гуманитарные «логии» дают интеллектуальную пищу обществу, а это, определенно, смягчает нравы, цивилизуют поведение и добавляет красок в нашу сероватую действительность.


— Лада, а как Вы пришли к «русскому Египту»? С чего все началось?

— В сущности, тем же путем, что и мои авторы: поездка (собственно, две, вниз по Нилу и на Синай) и чтение. Сыграло свою роль и восхищение «Александрийскими песнями» (в Александрии, кстати говоря, я так и не побывала). Что же касается моего собственного романа с Египтом, то он начался много раньше, в самом начале 1990-х, когда я училась в МГУ. Университет тогда явно переживал свой расцвет. Тоска по мировой культуре, копившаяся все советское время, выплеснулась наружу, в студенческие аудитории. Там читали все корифеи-гуманитарии, в том числе М.Л. Гаспаров, ставший моим научным руководителем (ему, кстати, принадлежит одно из приложений к книге). Там можно было взять практически любой курс — если не официально, то по устной договоренности с преподавателем. Я начала учить древнеегипетский, но через полгода пришлось бросить, все из-за тех же проблем с библиотеками. В 1990-е я и подумать не могла, что мое увлечение Египтом когда-нибудь найдет профессиональный выход.

— Кого бы Вы хотели выделить помимо Кузмина среди тех, кто особенно близко почувствовал, на Ваш взгляд, Египет?

— Я определенно хотела бы отметить французских писателей. У них помимо мастерства присутствует свой взгляд на Египет. Теофиль Готье передает то восхищенное «ах!», которое вырывается у европейца середины XIX века при встрече с возрожденным из небытия Египтом. Возьмем «Искушение святого Антония» Гюстава Флобера. Здесь Египет — родина монашества. Перед Антонием с его истинно фаустовской жаждой всепознания проходят ереси, аллегории разных сфер бытия и египетские картины. Русская цензура убоялась этой драмы для чтения и запретила ее. Я очень люблю «Таис» Анатоля Франса — самое тонкое из всего написанного о Египте. Там тоже представлен раннехристианский Египет, но в ином ракурсе — как уступающий красоте позднего кроткого язычества (тема романа в формулировке Кузмина).Из русских писателей я бы выделила Николая Лескова, автора «Горы». В ней, правда, сохраняется русский религиозный догматизм, идущий из глубины веков, но своей египетской живописностью и особой ритмикой фразы она не уступает лучшим европейским образцам. В исторической перспективе жизнеспособными, несмотря на ходульность персонажей и вчитанную в их поступки идеологию, оказались романы Дмитрия Мережковского об Эхнатоне и Тутанхамоне. Эти произведения вобрали в себя все то лучшее, что было выработано русским Египтом за полтора века, и, будучи переведенными на английский и немецкий, преподнесли его Западу. Мне симпатичны отдельные бунинские стихотворения — видна рука мастера… Описывая русский Египет, я постоянно сталкивалась с тем, что он вторичен, ориентируется на уже готовые модели и редко предлагает собственное в`идение Египта. Перворазрядных произведений в моей русской коллекции, действительно, немного. Более того, помещенная в книгу антология русских стихотворений о Египте (около 200) часто может служить примером того, как не стоило писать о Египте. Читатель сам может в этом убедиться.

— Если вернуться к книге, что Вам особенно близко? Восторг от Александрии, гностика или философское ощущение темы Египта?

— Честно говоря, мне близка хорошая «сделанность», или то, что Сергей Гандлевский назвал «изделием», а Осип Мандельштам — «стихов виноградным мясом». Тема же может быть любой. Разбирая «Александрийские песни» по косточкам, на фоне Готье, которого Кузмин считал своим предшественником, я поняла, что шедевром их делают, прежде всего, четко выверенные пропорции между «своим» и «чужим», историей и собственным переживанием смерти, любви, творчества, мудрости и наслаждений. Тут отсутствуют избитые египетские символы — скажем, Клеопатра или Фаросский маяк. Кузмин придумывает новые способы воссоздания исторической Александрии. Однако, как только читатель (или слушатель) погружается в этот мир, Кузмин игровыми приемами выводит его обратно, в современность. Гностические темы Кузмина я изучала не столь вовлеченно, ведь гностиков в пересказах Отцов Церкви и «Пистис Софию» читать чрезвычайно сложно — настолько там все перепутано, да и количество сущностей множится до бесконечности. Размышляя о привлекательности гностицизма для Кузмина, я нашла этому психологическое объяснение. Нетрадиционная сексуальная ориентация Кузмина вступала в противоречие с его религиозностью. Двери православной церкви были для Кузмина, фактически, закрыты, и он нашел свою религиозную нишу в гностицизме и раннем христианстве (Кузмин их объединял). Ни там, ни там не было доктрины греха: если ты веруешь, ты спасен. Кроме того, гностицизм должен был давать Кузмину ощущение собственной избранности, возводя его в разряд высших существ — тех, в ком изначально зажжен божественный свет. В этом личном контексте я и прочитываю гностический цикл «София». Он создавался в 1917-1918 годы. Представьте себе: в России меняется власть, наступают времена голода и холода, на улицах льется кровь, а Кузмин создает свой собственный религиозный пантеон и формулирует свое неортодоксальное "сredo". Гностические сюжеты также легли в основу его романа «Римские чудеса». К сожалению, до нас дошли только две главы. Написано же было, по-видимому, четыре. Для меня полная загадка, как он мог бы развиваться. Пользуясь Вашей трибуной, я хотела бы привлечь внимание к стихотворению «Новый Озирис» («Поля, полольщица, поли…»). Это, безусловно, шедевр, но только не «ясный», как «Александрийские песни», а «темный». Складывая воедино то, что Кузмин знал о Египте (в частности, миф об Исиде и Осирисе, мистерии и «Книга мертвых»), я поняла, что его текст устроен по принципу кубика Рубика или игры puzzle. Именно таким путем умудренный читатель должен от кажущегося хаоса перейти к полной ясности. Тогда он поймет, что тема стихотворения — как духовно воскреснуть, а аккомпанирует ей мистерия смерти-воскресения Осириса. Отмечу еще поразительную музыкальность «Нового Озириса», роднящую его с «Александрийскими песнями». Это созданная в слове кантата, с чередованием партии хора (посвящающего героя в мистерию) и партией самого героя (посвящаемого). В общем, Кузмин — это и нетривиальный взгляд на Египет, и умение обходиться без штампов, и эмоциональная нюансировка египетских смыслов, и музыкальность.

— В вашей книге более 1000 страниц — очень большой объем рукописи. Там есть не только творчество Михаила Кузмина, но и знакомство России с Египтом. Что Вас удивило в этом контакте двух культур? Какова специфика контакта «Россия-Египет» в отличие от, например, диалога «Египет-Франция»?

— Удивило многое. Начну с того, что вплоть до середины XIX века Египет русскими как-то не замечался. Уже поставлены сфинксы на набережной Невы в Петербурге, но Некрасов, а сразу вслед за ним Огарев, описывают их не ради их самих, а чтобы навести сатиру на глуповатую надпись Алексея Оленина, выбитую на их постаментах. Полной неожиданностью стала для меня пародийная линия, протянувшаяся от Осипа Сенковского к Георгию Иванову. Ничего подобного в других литературах я не встречала. Берется какой-то египтологический сюжет или эпизод египетской истории и переносится в литературу для того, чтобы осмеять современника. У истоков этой традиции стоял Сенковский. Он — и это известный факт — в «Ученом путешествии на Медвежий остров» дал пародию на дешифровку Шампольона. (Будучи арабистом и пройдя стажировку в Египте, Сенковский ругал все новое в востоковедении.) Задним числом Сенковский раскаялся, но… дело было сделано. Вот еще пример. Даниил Мордовцев написал на скорую руку много египетских романов, в которых фараоны, взятые из «Истории фараонов» Генриха Бругша, то и дело помещались в декамероновские ситуации. Этим он и навлек на себя пародию Константина Случевского «Раз один из фараонов…». Фараон приходит в гости и обрушивает на хозяина дома множество рассказов о том, как он миловал, казнил, страстно любил женщин, строил плотины и т.д. Случевский подытоживает: «Из времен «Декамерона»/ И деянья, и слова!» Далее, любовный треугольник Гумилев-Ахматова-Шилейко переносится Николаем Гумилевым в пьесу «Дон Жуан в Египте». Дон Жуан — сам Гумилев, американка — Анна Ахматова, а «египтолoг, известнейший во всей Европе», — Владимир Шилейко. Впоследствии пародийный портрет ассириолога Шилейко в египетском интерьере создал и Георгий Иванов. В отношении русского Египта у меня были определенные ожидания. Мне казалось, что модернизм должен был соединить Египет с оккультными практиками не только в жизнетворчестве писателей или в их эссе, но и в художественной литературе. Примеров же долгое время не было. И вдруг по подсказке одной коллеги я открыл для себя писательницу третьего, а, может быть, и четвертого ряда, — Веру Крыжановскую. Она была автором множества египетских романов с оккультными сюжетами. По ее утверждениям, все они были продиктованы ей духом английского поэта XVI века Джона Уилмота Рочестера. Она и подписывалась двумя фамилиями: Крыжановская-Рочестер. Дух диктовал почему-то по-французски, но это не важно, ибо большинство ее египетских произведений выходило по-русски (сравни письмо Татьяны, переведенное Пушкиным с французского). Образцов оккультного романа на египетском материала много в английской, причем в основном, женской, традиции, так что Крыжановской было с кого брать пример. Сильнее всего меня поразило русское пренебрежение научными достижениями. Общее место эссе Серебряного века о Египте — ворчание по адресу профессиональной египтологии. Дескать, она непростительно отвлекается на мелочи, ее создатели не носят в душе родственных Египту идей, вот и попадают со своими объяснениями впросак. Взамен научных идей эссеисты предлагали свои. Розанов — род, пол, семью, Мережковский — троичность и Египет как предвестие христианства. Бальмонт же и Брюсов оставались в рамках нумерологических теорий вокруг пирамид. Наши недальновидные полемисты не отдавали себе отчет в том, насколько уязвимой была их позиция. Древнеегипетским никто из них, естественно, не владел, а на берегах Нила побывал один Бальмонт! Я рассказала лишь малую толику историй вокруг Египта. В книге их гораздо больше, что ни автор — то история. Историями компенсируется часто невысокий уровень рассматриваемых произведений.

— Лада, в Вашей работе очень много элементов именно египтологического исследования, очень качественного и интересного, и это очень радостно. Не хочется ли Вам в каком то другом сюжете, связанном с Египтом, попробовать себя после такого труда?

— Попробовать новое хочется всегда. Знаете, есть ученые-хранители и ученые-изобретатели. Меня всегда тянуло ко второму. Но что значит стать египтологом? Для этого требуется выучить по меньшей мере древнеегипетский всех эпох, коптский и арабский, всю материальную культуру Древнего Египта, более чем три тысячелетия древнеегипетской истории во всех деталях, все существующие теории Египта, принять участие в раскопках — ну и так далее. На это уйдет одно, а то и два десятилетия. Видимо, если не начал в раннем возрасте — поезд ушел. Я очень ценю профессионализм, в любой области, поэтому оставляю за собой лишь право любить Древний Египет на расстоянии.

— Когда Вы первый раз приехали в Египет, каким оказался Ваш собственный Египет. В чем Вы согласны с русскими авторами, писавшими о Египте, а в чем нет?

— Никогда не задумывалась над этими вопросами. Помню, что была зачарована египетской скульптурной пластикой и несколько раз приходила в Египетский музей (Каир) насладиться ею. Еще я с удивлением обнаружила, что египетская архитектура соразмерна человеку. В расхожих представлениях, которые были и у меня, Египет — нечто огромное и подавляющее человека. Ничего подобного! Дороги мне и христианские святыни — так называемая гора Моисея и монастырь святой Екатерины на Синае. Но не поездками едиными... Мне близка и понятна древнеегипетская литература — в переводах, конечно (из любимого чтения — любовная лирика, «Песнь арфиста» и «Сказка об обреченном царевиче»). Моя идея Египта? Ее нет. Могу предложить лишь одну параллель из своего туристического опыта. Когда я была в Таиланде, я остро осознала, что в этой цивилизации, где, к примеру, правящий король — бог, мне никогда не разобраться. У меня иначе устроенная ментальность, с другими отсеками для других категорий. По-видимому, существует большой и непреодолимый зазор между тем, что представлял из себя Древний Египет на самом деле, и тем, как наука его понимает. Когда в новейшей египтологической литературе Эхнатона равняют со Сталиным и другими не менее знаменитыми диктаторами XX века, то помимо улыбки это вызывает ощущение того, что современные мерки для Древнего Египте не годятся. Нужны какие-то другие. О русских авторах и их Египте могу высказаться лишь предельно обобщенно. Древний Египет — такая цивилизация, в которую легко и как-то естественно вписываются человеческие переживания и страсти, а также самые разные аспекты человеческого бытия — героизм, любовь, чувственность, гедонизм, смерть, загробное существование и мудрость. Иными словами, она богата смыслами для дальнейшего художественного конструирования. Именно это и обеспечило ей столь долгую и полноценную жизнь в современной литературе и кинематографе.

— Какое место в Египте и, быть может, какой памятник запомнился Вам больше других. На что посмотрев, Вы подумали: «О, вот это мое!»

— Думаю, что наиболее запоминающимся было ощущение себя в египетском храме. Луксор, Карнак и храмовый комплекс Фил — это и есть мой Египет. Некрофилия не входит в число моих достоинств (хотя для «правильного» восприятия Египта она требуется), и пирамиды Гизы или Долина фараонов произвели на меня несколько меньшее впечатление. Правда, у меня вызывала внутренний протест невозможность посетить знаменитую гробницу царицы Нефертари, cупруги Рамсеса II, с удивительно красивой росписью стен. Отдельный же памятник затрудняюсь назвать. Очень многие люблю, держу в памяти — ну и описываю в книге, разумеется. Часто бываю в музеях с египетскими коллекциями. И все время сожалею, что Египет в Пушкинском музее и Эрмитаже представлен скудно, особенно по сравнению с Лувром, Метрополитеном или Британским музеем… Египтомания, как показывает опыт, начинается в музее.

— У Вас в работе очень много ссылок на «французский Египет». Франция Вам близка?

— Страны, которые мне ближе, — Италия и Испания. Но Франция была пионером мировой египтомании, и, кроме того, претворяла это свое увлечение в искусство оригинально и убедительно. Поэтому Россия и Франция. Впрочем, одной из призм, через которую Россия воспринимала Древний Египет, была «Аида» Джузеппе Верди. Эту оперу я знаю наизусть, что, кстати, помогло мне обнаружить многочисленные цитаты из нее в русской литературе.

— Каковы были первые реакции близких, друзей, коллег по поводу вышедшей книги?

— Первым мне позвонил издатель, Евгений Кольчужкин, обрадованный тем, что все получилось. Тульская типография, справившись с красками и шрифтами, даже выставила книгу на доску своих достижений, как образец. Дальше я стала показывать книгу друзьям и дарить коллегам. Похвал ее полиграфическому исполнению я выслушала много. А вот высказывания о ее содержании только начинаются. Среди них — что такая работа под силу лишь институту и что это одновременно справочное издание и книга, которую можно читать по порядку. Но какая судьба будет у книги, покажет будущее.

— Есть ощущение грусти от того, что книга уже написана, все завершено, какой-то серьезный этап жизни остался позади?

— Грусти нет, а есть осознание того, что сценарий рождения книги был правильным. Я не успела к ней охладеть и перевести ее из настоящего — в прошедшее. Ощущение завершившегося этапа жизни, пожалуй, есть. Но поскольку я работаю над несколькими новыми проектами, в том числе над брошюрой «Египетские ночи русской литературы» (о том, как пушкинская Клеопатра была подхвачена и развита русской литературой), времени для ностальгии не остается.


— А увлечение Египтом не ушло?

— Нет, и, думаю, никогда не уйдет. Я с удовольствием съездила бы в Египет еще раз. Думаю, что теперь с пирамид на меня смотрели бы не только сорок тысяч веков, как на солдат Наполеона, но и полтора века русского Египта.

Беседовала Екатерина Михайлова.

© Ассоциация по изучению Древнего Египта «МААТ»
© Фото — Maria Cochran
  
Назад в раздел новостей
    Техническая поддержка: Сергей Трилис, Максим Яковлев © Ассоциация «МААТ», 2001–2013