«Маат»
Ассоциация по изучению Древнего Египта

Берлев
Олег Дмитриевич

1933–2000

Олег Дмитриевич Берлев умер 7 июля 2000 г. на 68-м году жизни в академической больнице Санкт-Петербурга. Спустя полгода после его кончины есть только два некролога: на сайте Интернета опубликован один — англоязычная заметка С. И. Ходжаш на немецком сервере Общества египтологов, в разделе «Утраты»; второй написан В. А. Головиной и нигде пока не опубликован. Оба некролога представляют собою перечни заслуг покойного с попутным перечислением его высоких моральных качеств. Но главное при этом, как всегда, ускользает. И дело не только в редком обаянии этой личности: ни одна его черно-белая фотография никогда не передаст сияния лучистых темно-голубых его глаз, грациозную энергичность жеста, красоту и выразительность негромкого, но чрезвычайно слышимого голоса (скорее высокого, чем низкого, но редкого по разнообразию и благородству оттенков), тот удивительный порыв доброжелательности, в котором он весь склонялся в сторону собеседника, задумываясь и размышляя вместе с ним над проблемами науки. Дело в сокрытом до времени содержании его работы, в том, если угодно, пророческом указании, которое содержат труды этого гениального человека.

Видели ли вы биографию гуманитария? Едва ли была написана когда-нибудь такая книга. Если филолог или историк не был при этом философом (как Пропп, Бахтин или Лосев) или археологом (как Шлиман), или любимым учителем (как Крачковский), или не участвовал в политике (как Лихачев, о котором еще напишут, или как Лотман, у которого уже есть биографы), — жизнь его забывается стремительно, о нем никто не хочет знать, потому что жизнь его считают совершенно бесполезной для народа. В самом деле, разве может быть интересен человек, который прожил свою жизнь без ярких внешних событий, и всю жизнь занимался только тем, что пытался объяснить чужие слова — в чем-то лучше, в чем-то хуже понимая прошлое. Что он делал? Издавал по музеям ветхие древние тексты, учил студентов языкам давно умерших народов, время от времени, редко и робко пытался что-то объяснить. Зачем нам это прошлое? Зачем нам мертвые языки? В чем тут польза для народа? Так рассуждает общество, и логика его всегда подкрепляется делом. Гуманитарий живет трудно, у него мало денег, работает он для немногих коллег, растит учеников, которых ждет то же самое, а когда умирает — через месяц в немецком журнале появляется аккуратный и бездушный некролог с перечислением работ покойного.

Могила его на старом кладбище посещается родственниками все более неохотно и в конце концов зарастает. Изданные им тексты через четверть века исправляются и переиздаются скрупулезными учениками, из идей его немногие выдерживают испытание временем, а те, что выдерживают, никогда не носят его имени, а растворяются в потоке объективной научной информации.

Гуманитарий не может сказать о себе, что он живет для людей. Это было бы неправдой в его устах, а лжи он не переносит. Но он не живет и для самого себя, для своей власти и славы. Справочников типа «Кто есть кто в египтологии» (арабистике, шумерологии) просто не существует — значит, невозможна и никакая слава.

Авторитет? Абсолютный есть только при жизни, пока беспощадное время не дало новых знаний и не указало на ошибки покойного мэтра. Дальше начинается относительный, все более убывающий к концу столетия.

Недоумение нарастает. Хочется спросить: Господи, для чего же живет такой человек? И зачем он живет? Тут начинаются какие-то глупые ответы вроде того, что знание о прошлом гармонизирует отношения человека с окружающим миром и укрепляет общественную нравственность. Потом еще эти тезисы о просвещении, о прогрессе, о движении человечества к свободе... И все это неправильно, занудно, вяло и невыразительно. Попробуем подумать.

Науки, как и многое в этом мире, делятся на мужские и женские. Мужские науки — точные и естественные — помогают изменять материю путем экспансии в ее неведомые области. Гуманитарные — женские — стараются сохранить память о прошлых ее состояниях и через эту рефлексию вывести на новое понимание пути. Поэтому можно сказать, что мужские науки невозможны без женских и наоборот, и что развитие сознательной жизни предусматривает их чередование, как чередуются в процессе дыхания живого существа вдох и выдох.

Гуманитарий живет и трудится потому, что вообще существует такая форма жизни — диалог с прошлым, постоянная рефлексия человеческого бытия. Это связано с желанием понять себя во времени, в этом есть что-то религиозное, искусственно восстанавливающее связь между разлученными мирами (религия от латинского religare «воссоединять»). Кому это нужно, кроме него самого? Может быть, самим разлученным мирам. Может быть, гуманитарий своими бесполезными действиями выражает желание самой материи не распасться на атомы, сохранившись в стабильных телах и в неизменных свойствах. Мир развивается, и разум материи ропщет. Материя хочет спасти свой прежний облик внутри того нового состояния, в котором оказывается по вине составляющих ее сил. Это нежелание расстаться с собой и одновременно стремление понять себя прежнего, свойственное всему миру в целом, выражает гуманитарий своей внешне бесцельной деятельностью. Он раб слепых и стихийных сил, живущих в нем самом и откликающихся на еще более нелепые внешние зовы. И когда он сидит в музее, копируя древний памятник, а потом пишет к нему комментарий, то интерес всегда сопровождается в нем благоговением перед легкой скользящей походкой времени. Он хочет спасти время — и свое, и прошедшее, и в результате спасается сам. Издавая и понимая, он ничего не хочет для одного себя, он дарит переведенную им рукопись людям, как Святая Дева на картине Рафаэля приносит младенца в мир. Мир не принимает дара, и младенец погибает, а потом, через много лет, люди начинают спасаться Его именем. Блаженны издатели, ибо их есть Царствие Небесное!

Земная история Берлева тяжела и трагична. Он родился 18 февраля 1933 года в Пятигорске. В 37-м забрали отца, мать отреклась, открылась райская жизнь в сталинском детдоме, после которой одно стремление на всю жизнь овладело его душой — быть одному и никого в свой мир не пускать. Тем не менее, один он не остался. Кто-то наверху сделал доброе дело и дал равную спутницу на всю жизнь. С семи лет они были вместе. Вместе читали с десяти лет трудные египтологические книги, присланные в провинциальный город по межбиблиотечному абонементу. Вместе приехали в Ленинград, вместе учились на Восточном факультете (а Олег Дмитриевич первые два года вынужден был учиться в педвузе, потому что в университет не пускали детей врагов народа), вместе поступили в аспирантуру Института востоковедения. С работой и жильем поначалу было совсем трудно — молодой референт академика В. В. Струве сперва писал карточки в Институте истории, а затем в Институте востоковедения. Тогда же появилась собственная картотека, которую вел до последних дней — самодельная, состоящая из осьмушек тетрадного листа, исписанных мельчайшим бисерным почерком, двойная: египетские тексты и литература о них. Равная спутница — великий коптовед А. И. Еланская — ни тогда, ни потом не жаловалась на жизнь. Жили сперва в деревянном доме в Озерках, потом переехали в двухкомнатную тесную «хрущобу» на Удельной, в которой прошли труды и дни нашего героя. Тогдашний корифей египтологии Ю. Я. Перепелкин время от времени давал консультации, но в аспирантуру не брал. Взял старый благодетель семьи В. В. Струве, но руководство его было сугубо формальным, так что рассчитывать нужно было только на себя, а советоваться с женой. Кандидатскую О. Д. Берлев защитил в 1965-м, докторскую по монографии через тринадцать лет, был доктором исторических наук и ведущим научным сотрудником Института востоковедения, напечатал 2 монографии, около сотни статей и 2 альбома изданий. Несколько раз был за границей, один раз даже ездил туристом в Египет. Имел отличный иероглифический почерк, непрерывно копировал египетские памятники из Москвы и провинциальных музеев, дома и в больнице для самого себя писал иератикой на листах ватмана. В начале 1994 г. добровольно отошел от мира и поддерживал только эпистолярные контакты, никуда не выходил и никому не звонил, и только один раз в год — на православное Рождество — сам подходил к телефону, принимая немногочисленные поздравления. Через 6 лет научный мир увидел своего подвижника в простом гробу на Южном кладбище Петербурга. Вот, собственно, и весь сюжет...

Берлев — слуга рефлексирующей материи, ученый-музыкант, слушающий гармонию и дисгармонию ее сфер. В нем была сосредоточенность Казальса, десятками лет изучавшего шесть виолончельных сонат Баха, чтобы затем исполнить их с совершенным пониманием каждой ноты. В нем была легкая неслышная походка времени — не извлеченность из-под глыб древности (как Белый писал о Флоренском или Лозинский о Шилейко), а, напротив, ускользание от твердости и прямоты, гибкость, извилистость и в то же время идеально сплоченная форма (как в любимом Моцарте или Бахе), никакой сумятицы и беспорядка как в личности, так и в деле. Не принадлежность к эпохе, а над-эпохальность, в то же время — подчиненность высшему и уж несомненному началу мира, от которого зависит и самое течение веков.

Листаю свои аспирантские записи, хранящие следы его живого голоса:

— Олег Дмитриевич, а что Вас больше всего интересует в египтологии? Экономика, религия, социальные отношения?

— Больше всего — египтяне (с ударением на втором слоге — как у физиков «атомный» — В. Е.). Интересно абсолютно все, чем они жили. Религия, может быть, меньше всего. Это такой сложный вопрос... Но вот мировоззрение, язык, социальные отношения... Пожалуй, это прежде всего.

— Но ведь мировоззрение — это прежде всего религия, особенно в древности...

— Религия — это внутреннее, внутреннее невозможно реконструировать совершенно адекватно. По несовершенству египтологии этого еще долго не удастся сделать. Иное дело — мировоззрение, узнавать его помогает язык и социальные (предпочитаю говорить «общественные») отношения.

В египтологии его действительно больше всего интересовали люди, а не идеи. Жизнь людей, как известно, сложна и разнообразна, поэтому нужно изучать ее по всем сохранившимся видам источников — как письменных, так и изобразительных. Следуя именно такому ощущению своей профессии, Берлев в двадцатилетнем возрасте приступает к изучению Среднего царства. Среднее царство — не рабовладельческая формация, как учит Струве, и не феодализм, как полагает Мейер. Среднее, как и любое царство — это прежде всего люди, их отношения и их дела.

Берлев понимает, что придется изучить и систематизировать все типы отношений, всю терминологию, все тексты этой четырехвековой эпохи. Он смело бросается в хаос и начинает открывать в хаосе порядок. Не создавать — а открывать. Большая разница! Открытие порядка означает открытие единства в беспредельном многообразии элементов, создание же порядка — всегда простое единство, замкнутое в себе и не допускающее вторжения лишних элементов. Порядок создали Маркс и Струве, трудами которых воспользовался Сталин для построения эффективной экономики, основанной на труде рабов в лагерях. Берлев открыл истинный порядок. Результатом этой работы был коперниканский переворот в науках о Древнем Востоке, сущность которого до сих пор не осознана этими самыми науками.

Говоря о коперниканском перевороте, мы не употребляем это сочетание слов в эмоционально-хвалебном смысле. Имеется в виду радикальное изменение человеческого взгляда на природу человека и на место человека в мире.

Коперник первым изменил взгляд человечества на самое себя — из центра мироздания человек вместе со своей планетой превратился в одно из множества живых существ.

Второй коперниканский переворот был совершен в философии Кантом, заставившим человека взглянуть на себя как на ответственного за свои мысли и намерения творца идей и форм.

Автор третьего коперниканского переворота — Дарвин, повторивший идеи Коперника в биологии.

Четвертый переворот осуществлен Фрейдом, показавшим многоуровневость человеческой психики во всей неприглядности скрытых проявлений бессознательного.

Пятый переворот совершен Чижевским: человеческий организм и психика зависят от ритмов солнечной деятельности.

И вот он шестой переворот, берлевский, опрокинувший марксистскую теорию формаций, развенчавший придуманную и канонизированную схему. До Берлева полагали, что на Древнем Востоке экономика держалась только на рабском труде (у Мейера — на труде зависимых крестьян), а социальные отношения выражались в антагонизме эксплуататоров (рабовладельцев) и эксплуатируемых (рабов). Берлев первым показал наличие в египетском обществе эпохи Среднего царства среднего класса, бывшего основным производительным слоем населения. Его герои — царские хемуу: лично свободные подданные фараона, бывшие орудиями, посредством которых осуществлялась его вышняя воля. Хемуу дворца, хемуу храма, хемуу частных владений... Их отличие от египетских рабов в том, что никто не захватывал их в плен, никто не брал за неуплату в долговое рабство. За свой труд они получали достойное вознаграждение. Следовательно, они не являются личной собственностью человека и в другом обществе вполне могли бы рассматриваться как типичный средний класс. Но не таков Египет, где правит бог, и все лично независимые граждане являются собственностью Божьей (то есть, царской). Хемуу по своему статусу отличаются от египетских жрецов, воинов и ремесленников. Они — служащие, находящиеся на разных должностях. Они хотя и свободны, но приданы вельможе в качестве слуг вместе с его должностным участком. Они только египтяне. Среди них есть и мужчины, и женщины.

Все они — высокие профессионалы, доставляющие царю и вельможам удовлетворение результатами своей деятельности. Однако, есть среди них и временно занятые молодые люди, бывшие до того безработными. Хемуу — сердцевина египетского общества. Ниже их рабы, выше их — жречество, воинство и приближенные к особе Божьей ремесленники, т. е. вельможные господа (Берлев, 1972). Сложно? Сложно, и совершенно не вписывается в марксистскую схему антагонизма двух классов. Берлев первым выявил многоуровневость социальных связей в среднеегипетском обществе, показав не антагонистичность классовой борьбы, а взаимную согласованность человеческой деятельности на всех ступенях иерархической лестницы. Без такой согласованности любое древнее государство не смогло бы выжить, а Египет просто испытывал временами жесточайшие кризисы. После этой работы (как ранее после трудов Перепелкина о личной собственности в Египте Старого царства) и шумерологи, и хеттологи, и другие специалисты по Древнему Востоку принялись пересматривать картину общественных отношений, поспешно нарисованнную по контуру заранее известной схемы. И всюду выявился свой средний класс — реальный создатель древней экономики (в большинстве обществ той эпохи это общинники-земледельцы).

Стр. 1 из 2
Назад в содержание Вперед
    Техническая поддержка: Сергей Трилис, Максим Яковлев © Ассоциация «МААТ», 2001–2013