«Маат»
Ассоциация по изучению Древнего Египта

Матье
Милица Эдвиновна

1899–1966

В  трудах всякого большого ученого, и, пожалуй, в первую очередь историка, отражаются и неразделимо переплетаются и его личность, и специфика того этапа развития науки, когда он творил, и судьбы общества, с которым связана его жизнь. И если мы, оглядываясь назад, хотим по-настоящему понять место такого своего предшественника в науке прошлого и объяснить его место для науки сегодняшней, мы не должны забывать ни об одной из этих составляющих, в значительной мере предопределяющих его успехи и поражения, достижения и беды. Милица Эдвиновна Матье, чье имя принадлежит к числу крупнейших в отечественной египтологии, несомненно, представляет собой явление, к которому следует подходить именно с таких позиций.

М. Э. Матье родилась 25 июля 1899 г. в Мартышкине Петербургской губернии в семье конторщика, обрусевшего англичанина. В 1918 г. она закончила восемь классов кронштадтской Александрийской женской гимназии и поступила на Высшие женские курсы в Петрограде, в 1919 г. слившиеся с университетом, где она еще успела застать лекции Б. А. Тураева. С 1919 по 1923 г. учебу в университете она совмещала с работой регистратора в ГАИМК по разряду Ольвии. В 1922 г. Милица Эдвиновна закончила университет как египтолог и в 1923 г. была избрана научным сотрудником второй категории университетского Института сравнительной истории литературы и языков Востока и Запада по кафедре египтологии. Там, а также в Институте истории искусств в 1924 — 1928 гг. она вела занятия по египетскому языку и литературе, однако не преподавательская работа, которой она немало занималась и в дальнейшем, оказалась для нее главной — уже в 1921 г. М. Э. Матье стала научным сотрудником Эрмитажа и связала с ним всю свою жизнь (в 1933–1941 и в 1945–1949 гг. — заведующая Отделением древнего Востока, в 1949–1953 гг. — заведующая Отделом Востока, в 1953–1965 гг. — заведующая Отделом зарубежного Востока, в 1941–1945 гг. — заместитель директора Эрмитажа по научной работе).

Ситуация в отечественной египтологии в то время, когда Милица Эдвиновиа начинала свою научную деятельность, была очень непростой. В предреволюционные годы русская египтологическая школа еще только складывалась как самостоятельное научное сообщество, хотя и насчитывала уже три поколения — старшее в лице В. С. Голенищева и О. Э. Лемма, среднее в лице Н. Д. Флиттнер и Б. А. Тураева, много занимавшегося подготовкой молодых кадров, и младшее в лице учеников последнего. Отъезд за границу В. С. Голенищева, кончина О. Э. Лемма и Б. А. Тураева и трагически ранняя смерть совсем молодых И. М. Волкова, А. Л. Коцейовского и Ф. Ф. Гесса нанесли неокрепшей еще школе тяжелый удар и заставили, по существу, создавать ее заново. Связующим звеном с предшествующей русской и западноевропейской традицией стал В. В. Струве, старший ученик Б. А. Тураева и учитель первых египтологов советского времени, к числу которых принадлежала и М. Э. Матье. Он не только вел основные курсы в университете, но и был фактическим руководителем Египтологического кружка при ЛГУ (позднее — Кружка по изучению древнего Востока при Государственном Эрмитаже), активно действовавшего в 1927–1935 гг.

Значение Кружка на раннем этапе советской египтологии трудно переоценить. Он был хорошей школой самостоятельной работы и в то же время давал возможность товарищеского общения с участвовавшими в нем старшими коллегами, такими, как П. В. Ернштедт, Н. Д. Флиттнер, И. Г. Франк-Каменецкий. Всякому научному содружеству для организационного оформления необходим свой печатный орган, таким органом Кружка стали его «Сборники», которых вышло девять выпусков. В этих литографированных, своими руками делавшихся «Сборниках» каждый мог очень оперативно опубликовать результаты своих исследований — а что может быть важнее этого для молодых! — и даже поспорить с учителями (пример — дискуссия Н. А. Шолпо с В. В. Струве по поводу царя Амени из «Пророчества Неферти»). Вместе с тем Кружок и «Сборники» ориентировали начинающих ученых прежде всего на традиционные ценности египтологии: умение работать с памятниками и освоение исследовательской техники. В те годы, когда наша историческая наука еще не была всецело идеологизирована и искусственно загнана в узкое русло, такой подход был еще возможен. Хорошо видно, как участие М. Э. Матье в Кружке влияло на ее становление в науке. Первая ее работа, «Религия египетских бедняков», была опубликована в 1926 г., еще до возникновения Кружка. На десять лет раньше по тем же самым материалам Б. Ганн написал статью с аналогичным названием [Gunn, 1916]. Однако интересы двух авторов весьма различны. Б. Ганн собрал группу необычных памятников Нового царства с молитвами работников некрополя, представляющими собой личные обращения к богам, и дал их перевод. М. Э. Матье попыталась поставить этот религиозный феномен в определенный социальный контекст, что само по себе было в то время новаторским шагом. Но, к сожалению, эта попытка в значительной мере сводится к довольно примитивному социологизму, а в умении читать тексты начинающий автор, конечно же, весьма уступает выдающемуся английскому исследователю. За несколько следующих лет М. Э. Матье опубликовала целый ряд статей, причем большую их часть — восемь — в «Сборниках» Кружка. Эти работы невелики и не претендуют на раскрытие значительной проблематики, но написание их послужило накоплению некоторого опыта в интерпретации памятников разных эпох и углубило понимание сложности и своеобразия египетских представлений. Статья 1930 г. «Формула m rn-k» вышла из-под пера уже вполне самостоятельного и вдумчивого ученого.

В этой статье автор обращается к проблематике имени — одной из основных категорий египетского мировоззрения — и убедительно показывает, что использовавшееся как устойчивая формула выражение m rn.k/f — «в имени твоем/его» — предназначалось для приравнивания божества или царя к какому-либо другому божеству, предмету или явлению и придания ему тем самым новых дополнительных свойств. Важнейшая проблематика имени остается в египтологии до сих пор разработанной очень неудовлетворительно (возможно, из-за того что в силу существования многочисленных этнографических параллелей она выглядит достаточно «банальной», хотя сами параллели еще требуют серьезного изучения), и поэтому статья М. Э. Матье и сейчас, через шестьдесят лет после выхода в свет, сохраняет свое значение.

Уже эти первые работы наметили одно из основных направлений последующих исследований М. Э. Матье — изучение религии и, шире, мировоззрения древних египтян — и доказали перспективность ее как специалиста именно в этой области. К сожалению, годы творческой активности Милицы Эдвиновны пришлись на тот период, когда государство заняло резко враждебную всякой религии позицию. В разное время конкретные проявления этой враждебности менялись — от физического уничтожения до попыток делать вид, что религия в нашем обществе благополучно исчезла, — но сама атмосфера непримиримости сохранялась. Понятно, что в этих условиях ни о какой поддержке даже сугубо академических исследований религий не могло быть и речи; отечественное востоковедение (и, разумеется, не оно одно) получило страшный удар, оправляться от которого оно стало лишь в два-три последних десятилетия. Во времена, когда о религии, в том числе и древнеегипетской, писать полагалось только с позиций критики ее реакционной сущности, причем критика зачастую превращалась в заурядную брань, М. Э. Матье оказалась, по существу, единственным в нашей египтологии регулярно печатавшимся специалистом в области религиоведения (И. Г. Лившиц сделал в этой области немного, Ю. П. Францов зачастую выступал с позиций вульгарно-атеистических, Ю. Я. Перепелкин, представляющий собой, несомненно, крупнейшую фигуру во всех отраслях египтологии, не признавая никаких компромиссов, предпочитал работать «в стол, так что его труды стали выходить в свет лишь с середины 60-х годов). Этим определяется особое и чрезвычайно важное место М. Э. Матье в истории нашей науки.

Правда, в 30-е годы количество ее печатных работ резко сокращается. Это связано с прекращением выпуска «Сборников», которое из-за отсутствия других специальных изданий по древней истории весьма ограничивало возможность публикаций, и, главное, с тем, что государственная политика в отношении изучения религий заставила отчасти переориентировать тематику исследований. Вместе с тем это было время чрезвычайно интенсивной, хотя внешне до поры незаметной работы. М. Э. Матье выпускает две небольшие популярные книжки — «Настоящее, прошедшее и будущее календаря» (1931 г. совместно с Н. А. Шолпо) и «Что читали египтяне 4000 лет назад» (1934 г., 2-е изд. — 1936 г.) — и много занимается проблематикой позднего и христианского Египта, благо богатая коптская коллекция Эрмитажа предоставляла для этого хорошие возможности. Результатом этой работы становятся ряд статей и написанные совместно с К. С. Ляпуновой очерк истории техники эллинистического, римского и коптского Египта и книга «Греко-римский и византийский Египет», опубликованные в 1939–1940 гг. (позднее, в 1961 г., также в соавторстве с К. С. Ляпуновой выйдет еще одна монография — «Художественные ткани коптского Египта»). Одновременно М. Э. Матье всерьез принимается за исследование египетского искусства и публикует его результаты в двух томах, посвященных соответственно Среднему и Новому царствам (1941–1947 гг., выход второго тома был на много лет задержан войной).

В этих трудах автор проявляет себя как исследователь, способный работать в самых разных областях египтологии, притом если коптская тематика осталась для М. Э. Матье более или менее значительным эпизодом, то изучение искусства стало одной из самых главных ее привязанностей на всю жизнь. Но вместе с тем она не оставила и занятий египетской религией, которые в конце концов реализуются в книге «Мифы древнего Египта» [Матье, 1940]. Поскольку через шестнадцать лет под названием «Древнеегипетские мифы» был издан ее новый, в два с половиной раза расширенный, но концептуально аналогичный вариант, обе эти книги будет разумно рассмотреть позднее, вместе. Пока же следует отметить, что в 1940 г. русский читатель впервые получил переводы ряда важнейших египетских текстов мифологического содержания с комментарием и вводной статьей. Об отношении к этой книге самого автора говорит надпись на экземпляре, подаренном И. М. Лурье: «Самая любимая работа».

На этом заканчивается первый большой период творчества М. Э. Матье. Война, эвакуация коллекций Эрмитажа, борьба за их сохранение, возвращение их в Ленинград и новая экспозиция на несколько лет замедляют ее научную работу. Однако накопленные знания и опыт были уже таковы, что сразу же после войны начинается качественно новый, зрелый период деятельности М. Э. Матье, на протяжении которого были созданы все ее лучшие труды. Теперь основные ее статьи выходят в «Вестнике древней истории» (ВДИ) — центральном журнале советских историков древности, создание которого предоставило им академическую трибуну для выступлений по самой широкой тематике.

Уже в 1947 г. на страницах ВДИ была опубликована едва ли не лучшая из всех статей М. Э. Матье — «Тексты пирамид — заупокойный ритуал». В этом блестящем как по содержанию, так и по форме исследовании автор предлагает совершенно оригинальный подход к Текстам пирамид, основывающийся на новом порядке их чтения, и убедительно доказывает свою концепцию.

Тексты пирамид — древнейший в истории человечества обширный письменный памятник мировоззренческого характера. Понять их — значит уяснить важнейшие принципы, на которых основываются представления египтянина (а по существу, не только египтянина, но и всякого древнего человека) о мире и о своем месте в этом мире. К сожалению, и язык, и датировка составных частей Текстов пирамид, и принципы их организации в единое целое, и, наконец, даже само их назначение остаются еще очень и очень загадочными. В то время, когда М. Э. Матье писала свою статью, был широко распространен взгляд на Тексты пирамид как на случайную совокупность фрагментов разного содержания, соединенных воедино чисто механически. При подобном подходе памятник как таковой исчезает и систематическое изучение его становится невозможным. То, что отдельные изречения Текстов пирамид разновременны и восходят к разным первоисточникам, очевидно, однако несомненно и другое: древние компиляторы выбирали отрывки из имевшихся в их распоряжении старинных текстов со смыслом, придерживаясь каких-то правил, — в противном случае их работа была бы совершенно бесполезной. И если сами правила нам непонятны, это еще не означает, что они отсутствуют. Выявлению их и посвящена работа М. Э. Матье, которая, таким образом, помимо чисто практического имеет и методологическое значение.

Изучение памятников, подобных Текстам пирамид, — задача чрезвычайной сложности не только из-за их архаичности и запутанности, но и потому, что, будучи фиксацией представлений древней религии, совершенно не склонной разъяснять свои основные положения, они являются вещью в себе, представляют собой целый мир, существующий по своим законам и очень мало связанный с какой бы то ни было реальностью, во всяком случае, связь эта косвенна и характер ее далеко не явен. Исследователь все время рискует утонуть в море информации, содержащейся в Текстах пирамид, ибо он не знает древних принципов ее организации и едва ли может эти принципы реконструировать, не имея надежной почвы под ногами. Обрести такую почву можно, только попытавшись найти точки пересечения представлений с действительностью, причем, поскольку в жизни миф претворяется через ритуал, наиболее целесообразно искать в Текстах соответствия известным по другим источникам культовым действиям. Именно по этому пути и пошла М. Э. Матье.

Для этого ей пришлось отказаться от принятого современной наукой деления Текстов пирамид на главы, которое, несмотря на всю свою условность, принимается египтологами как один из важных элементов аппарата исследования. Когда это было сделано, сразу же стало понятно, что Тексты, записанные в каждой пирамиде, представляют собой единое целое и как таковое их и нужно изучать. Еще одним важным шагом было наблюдение над размещением Текстов по стенам внутренних помещений пирамид, поскольку оказалось, что части определенного содержания находятся в совершенно определенных местах. Это послужило основанием для предположения о том, что погребальные ритуалы, соответствующие этим частям Текстов и известные по гораздо более поздним изображениям, совершались именно в этих помещениях. Тем самым стало возможным реконструировать царскую погребальную процессию Старого царства, то есть установить, как выглядела важнейшая составная часть египетского культа этого времени. Тексты пирамид оказываются не описанием посмертной участи царя, а записью погребального ритуала, и читать их следует, начиная от входа в пирамиду, а не от погребальной камеры, как полагали раньше. Этот нетрадиционный вывод позволяет объяснить очень многое в специфике важнейшего египетского мировоззренческого памятника.

К сожалению, статья М. Э. Матье осталась незамеченной западными египтологами, которые вообще мало читают написанное по-русски. Между тем время подтвердило справедливость предложенного подхода, причем не только применительно к Текстам пирамид, но и как достаточно универсального метода изучения египетских памятников. Например, сейчас представляется весьма перспективным направлением комплексный анализ размещения надписей [Strudwick, 1984] и изображений [Большаков, 1986; Нагриг, 1987] в системе оформления гробницы. Если бы работа М. Э. Матье привлекла должное внимание сразу же после своего появления, подобные выводы могли быть сделаны лет на тридцать раньше (хотя, конечно, это только с нынешних позиций легко говорить о том, что могло бы произойти, поскольку наукой, в конце концов, занимаются живые люди и наряду с объективными возможностями огромную роль играет их чисто субъективная готовность принять ту или иную идею).

Впрочем, в отчасти сходном с М. Э. Матье направлении работали и другие египтологи. В 50-е годы к выводу о Текстах пирамид как записи погребального ритуала и о необходимости их чтения от входа совершенно независимо от М. Э. Матье пришли Г. Рикке и З. Шотт [Ricke, 1950; Schott, 1950]. Несколько позднее в этом с ними солидаризировался И. Шпигель [Splegel, 1956], предпринявший реконструкцию погребального ритуала пирамиды Унаса на основе чтения Текстов от входа. Однако по сравнению с позицией М. Э. Матье концепция Рикке-Шотта оказывается шагом назад. Во-первых, они отказываются от учета поздних памятников, чем весьма сокращают источниковедческую базу; во-вторых, поскольку вход в пирамиду при похоронах замуровывался и, стало быть, регулярный культ внутри совершаться не мог, они предполагают, что Тексты фиксируют ритуалы, происходившие вне пирамиды, в обоих припирамидных храмах. Эту концепцию М. Э. Матье критически рассмотрела в специально посвященной ей статье «К проблеме изучения Текстов пирамид» [Матье, 1958], которая может служить образцом решительной, но корректной научной полемики.

Для подтверждения своей гипотезы Г. Рикке и З. Шотт вынуждены предполагать соответствие внутренних замурованных помещений пирамид с открытыми для посетителей помещениями храмов. М. Э. Матье находит в их сопоставлениях множество натяжек и убедительно доказывает, что без насилия над материалом их концепция неизбежно рассыпается. Ее предельно логичное доказательство еще раз свидетельствует, что простой здравый смысл нередко бывает полезнее спекулятивной изощренности. Впрочем, сейчас можно предложить и другие аргументы в пользу ее правоты. Несомненно, что в часовнях и погребальных камерах частных гробниц, по египетским представлениям, располагались два принципиально разных «загробных мира»: первый порождался изображениями, второй же — текстами [Hodjash, Berlev, 1982, с. 14; Большаков (в печати)]. То же самое должно относиться и к царским комплексам, в которых эти две части, культовая и погребальная, представлены храмами и внутренними помещениями пирамид. Таким образом, будучи качественно разнородными, помещения внутренние и наружные никак не могут «соответствовать» друг другу.

И. Шпигель, не принявший крайностей «теории соответствий» Рикке-Шотта, смог избежать ряда ошибок своих предшественников, но при этом он все же во многом отстал от М. Э. Матье, чья работа осталась ему неизвестной, отстал прежде всего в последовательности соблюдения им же самим выдвинутых принципов порядка чтения. М. Э. Матье тщательно рассмотрела его исследование, выявила наиболее принципиальные случаи непоследовательности и еще раз подтвердила преимущества своего подхода. Остается признать, что из полемики со своими невольными оппонентами она вышла победительницей.

Однако одним этим не исчерпывается значение второй статьи М. Э. Матье о Текстах пирамид. В заключение она прослеживает целый ряд параллелей Текстам в памятниках Среднего и Нового царства и тем самым убедительно доказывает необходимость использования при анализе источников ритуально-мифологического характера свидетельств самых разновременных. К двум рассмотренным статьям примыкает доклад «Проблема изучения Книги мертвых», прочитанный М. Э. Матье в 1960 г. на XXV Международном конгрессе востоковедов в Москве. В нем автор распространяет свой подход к Текстам пирамид на важнейший религиозный памятник Нового царства и более позднего времени — Книгу мертвых.

Книгу мертвых, равно как и другие поздние сочинения сходного содержания, традиционно принято понимать как путеводитель по загробному миру, предназначенный для того, чтобы помочь покойному избежать всех его опасностей и достигнуть в конце концов вечного довольства. М. Э. Матье решительно отвергает этот взгляд и интерпретирует Книгу мертвых как запись погребального ритуала. Делает она это на основании наличия заимствований из Текстов пирамид и Текстов саркофагов, а также явно ритуального содержания ряда глав, в которых, несомненно, зафиксированы различные обряды, совершавшиеся при похоронах. Вместе с тем свитки Книги мертвых не служили требниками, но предназначались для самого умершего как доказательство факта совершения и правильности выполнения соответствующих ритуалов.

К сожалению, малый объем доклада не позволил дать подробную систему доказательств, но в целом справедливость сделанных наблюдений не вызывает сомнений. Иначе обстоит дело со справедливостью теории М. Э. Матье как таковой, но этот вопрос нужно решать, обращаясь уже ко всей ее небольшой трилогии.

Выделение в Текстах пирамид, Текстах саркофагов и в Книге мертвых ритуальной составляющей — задача совершенно необходимая, без этого их просто невозможно правильно оценить. Однако и абсолютизация этой составляющей, сведение сложных религиозных сочинений лишь к записи погребальных ритуалов также недопустимо, ибо оно неизбежно обедняет общую картину. К сожалению, М. Э. Матье допустила именно эту ошибку.

Выше уже говорилось о присущей ей железной логике, в немалой степени предопределявшей успех ее работ. Но не следует забывать, что это логика, основывающаяся на принципе исключенного третьего, на обязательном признании либо истинности, либо несправедливости любого утверждения. Последовательное соблюдение такой логики неизбежно ведет к выводу, что всякое явление может быть правильно описано единственным способом. Между тем несомненно, что это не так. Однозначное определение может быть дано в рамках одной теории, но никакое явление нельзя объяснить единственной теорией, ибо она освещает лишь одну из его сторон. Естествознание нашего века уже давно отказалось от принципа исключенного третьего (хрестоматийным примером может служить представление о свете как о потоке частиц и о волне одновременно); не знала этого принципа и доаристотелевская древность. Более того, именно для древнего человека, не обладавшего системой достаточно общих и отвлеченных категорий, особенно характерно стремление не к однозначности, а ко множественности объяснений. Одно и то же явление или предмет не только могут, но и должны описываться совершенно по-разному, в зависимости от того, какую сторону в данном случае необходимо раскрыть. В свое время Р. Антес предложил следующий прекрасный пример такой множественности объяснений: египтяне одновременно и зачастую на одних и тех же памятниках описывают небо 1) как живот божественной коровы, 2) как воды, по которым плавает в своей барке Солнце, 3) как склонившуюся над землей богиню Нут и 4) как медную крышу на четырех подпорках [Антее, 1977, с. 57–60].

Точно так же противоречива (с нашей точки зрения) и культовая практика, поскольку в ней одна и та же цель обычно достигается целым рядом одновременных и разнородных действий, что связано с разнородностью стоящих за ними представлений. Например, занимающее в египетском культе особое место кормление умершего совершается несколькими способами. Во-первых, это принесение продуктовых жертв — древнейший и, вероятно, исходный вариант кормления. Во-вторых, это выкрикивание во время жреческой службы жертвенной формулы и перечня жертв, основанное на идее Имени как важнейшей характеристики всего сущего. В-третьих, это создание настенных изображений и каменных или деревянных имитаций продуктов, восходящее к концепции Двойника-Ка. Наконец, в-четвертых, это запись на стенах жертвенных формул и списков жертв как проявление представления о свойствах письма. Каждый из перечисленных способов сам по себе вроде бы и достаточен для обеспечения умершего, но отдельно от других ни один, насколько можно судить, в норме никогда не используется.

Естественно поэтому, что большие египетские религиозные композиции по самой сути своей неоднозначны и, соответственно, однозначной интерпретации не подлежат. М. Э. Матье же стремилась именно к такой однозначности, и это, видимо, нельзя считать случайной ошибкой крупного ученого. Принцип исключенного третьего является одной из важнейших основ господствовавшей на протяжении семидесяти лет официальной монистической идеологии, направленной на разделение на агнцев и козлищ, поэтому в каждом случае требующей только «да» или «нет» и относящей все прочее к сфере деятельности лукавого. Отказ от принципа исключенного третьего для этой идеологии смертелен, ибо он сразу же лишает ее монополии на истину и превращает ее всего лишь в одну из конкурирующих на равных концепций. Историческая наука по вполне понятным причинам становится одной из первых жертв навязанной сверху необходимости давать однозначные оценки, и, хотя египтология неизмеримо далека от проблем современности, затронутой общей тенденцией оказывается и она. Речь идет не об официальных установках, определяющих, к каким выводам нужно приходить (хотя в той или иной форме было и это), а об идеологической атмосфере общества, оказывающей на ученого сильнейшее, в том числе и подсознательное, воздействие.

Стр. 1 из 2
Назад в содержание Вперед
    Техническая поддержка: Сергей Трилис, Максим Яковлев © Ассоциация «МААТ», 2001–2013